future

future people

не перебьемся

'единственная настоящая роскошь  —

 это роскошь человеческого общения'

внутри

самые трудные шаги

по желтой дороге

в изумрудный город

"тебе всегда будет трудно"

вперед, со всех сил1

плацдарм

осенний фарм чужого леса

делай, либо делегируй

мяч никогда не должен
 задерживаться на твоей стороне

визард

'независимость в суждениях и поступках

есть главная мужская добродетель'

'электрический свет продолжает наш день'

'и больше нет ничего,
все находится в нас.'

ищи ветер, ищи гром, ищи где твой дом

конечно же, я не могу понять,

но уважаю выбор другого человека.

нет слов

как хотелось бы скрыться от затасканных мыслей

ремесло

дисциплины

реальная реальность

'у меня нет времени думать над тем, над чем приходиться думать'

2012

вызывать ощущение здоровья, 

силы  и едва сдерживаемой энергии

спокоино

осеннее опустошение

Мое солнце, и это тоже ведь не тупик, это новый круг.
Почву выбили из-под ног – так учись летать.
Журавля подстрелили, синичку выдернули из рук,
И саднит под ребром, и некому залатать.

Жизнь разъяли на кадры, каркас проржавленный обнажив.
Рассинхрон, все помехами; сжаться, не восставать.
Пока финка жгла между ребер, еще был жив,
А теперь извлекли, и вынужден остывать.

Мое солнце, Бог не садист, не Его это гнев и гнет,
Только – обжиг; мы все тут мечемся, мельтешим,
А Он смотрит и выжидает, сидит и мнет
Переносицу указательным и большим;

Срок приходит, нас вынимают на Божий свет, обдувают прах,
Обдают ледяным, как небытием; кричи
И брыкайся; мой мальчик, это нормальный страх.
Это ты остываешь после Его печи.

Это кажется, что ты слаб, что ты клоп, беспомощный идиот,
Словно глупая камбала хлопаешь ртом во мгле.
Мое солнце, Москва гудит, караван идет,
Происходит пятница на земле,

Эта долбаная неделя накрыла, смяла, да вот и схлынула тяжело,
Полежи в мокрой гальке, тину отри со щек.
Это кажется, что все мерзло и нежило,
Просто жизнь даже толком не началась еще.

Это новый какой-то уровень, левел, раунд; белым-бело.
Эй, а делать-то что? Слова собирать из льдин?
Мы истошно живые, слышишь, смотри в табло.
На нем циферки.
Пять.
Четыре.
Три.
Два.
Один



Вера Полозкова

осенний крик ястреба

     Северозападный ветер его поднимает над
     сизой, лиловой, пунцовой, алой
     долиной Коннектикута. Он уже
     не видит лакомый променад
     курицы по двору обветшалой
     фермы, суслика на меже.

     На воздушном потоке распластанный, одинок,
     все, что он видит -- гряду покатых
     холмов и серебро реки,
     вьющейся точно живой клинок,
     сталь в зазубринах перекатов,
     схожие с бисером городки

     Новой Англии. Упавшие до нуля
     термометры -- словно лары в нише;
     стынут, обуздывая пожар
     листьев, шпили церквей. Но для
     ястреба, это не церкви. Выше
     лучших помыслов прихожан,

     он парит в голубом океане, сомкнувши клюв,
     с прижатою к животу плюсною
     -- когти в кулак, точно пальцы рук --
     чуя каждым пером поддув
     снизу, сверкая в ответ глазною
     ягодою, держа на Юг,

     к Рио-Гранде, в дельту, в распаренную толпу
     буков, прячущих в мощной пене
     травы, чьи лезвия остры,
     гнездо, разбитую скорлупу
     в алую крапинку, запах, тени
     брата или сестры.

     Сердце, обросшее плотью, пухом, пером, крылом,
     бьющееся с частотою дрожи,
     точно ножницами сечет,
     собственным движимое теплом,
     осеннюю синеву, ее же
     увеличивая за счет

     еле видного глазу коричневого пятна,
     точки, скользящей поверх вершины
     ели; за счет пустоты в лице
     ребенка, замершего у окна,
     пары, вышедшей из машины,
     женщины на крыльце.

     Но восходящий поток его поднимает вверх
     выше и выше. В подбрюшных перьях
     щиплет холодом. Глядя вниз,
     он видит, что горизонт померк,
     он видит как бы тринадцать первых
     штатов, он видит: из

     труб поднимается дым. Но как раз число
     труб подсказывает одинокой
     птице, как поднялась она.
     Эк куда меня занесло!
     Он чувствует смешанную с тревогой
     гордость. Перевернувшись на

     крыло, он падает вниз. Но упругий слой
     воздуха его возвращает в небо,
     в бесцветную ледяную гладь.
     В желтом зрачке возникает злой
     блеск. То есть, помесь гнева
     с ужасом. Он опять

     низвергается. Но как стенка -- мяч,
     как падение грешника -- снова в веру,
     его выталкивает назад.
     Его, который еще горяч!
     В черт-те что. Все выше. В ионосферу.
     В астрономически объективный ад

     птиц, где отсутствует кислород,
     где вместо проса -- крупа далеких
     звезд. Что для двуногих высь,
     то для пернатых наоборот.
     Не мозжечком, но в мешочках легких
     он догадывается: не спастись.

     И тогда он кричит. Из согнутого, как крюк,
     клюва, похожий на визг эриний,
     вырывается и летит вовне
     механический, нестерпимый звук,
     звук стали, впившейся в алюминий;
     механический, ибо не

     предназначенный ни для чьих ушей:
     людских, срывающейся с березы
     белки, тявкающей лисы,
     маленьких полевых мышей;
     так отливаться не могут слезы
     никому. Только псы

     задирают морды. Пронзительный, резкий крик
     страшней, кошмарнее ре-диеза
     алмаза, режущего стекло,
     пересекает небо. И мир на миг
     как бы вздрагивает от пореза.
     Ибо там, наверху, тепло

     обжигает пространство, как здесь, внизу,
     обжигает черной оградой руку
     без перчатки. Мы, восклицая "вон,
     там!" видим вверху слезу
     ястреба, плюс паутину, звуку
     присущую, мелких волн,

     разбегающихся по небосводу, где
     нет эха, где пахнет апофеозом
     звука, особенно в октябре.
     И в кружеве этом, сродни звезде,
     сверкая, скованная морозом,
     инеем, в серебре,

     опушившем перья, птица плывет в зенит,
     в ультрамарин. Мы видим в бинокль отсюда
     перл, сверкающую деталь.
     Мы слышим: что-то вверху звенит,
     как разбивающаяся посуда,
     как фамильный хрусталь,

     чьи осколки, однако, не ранят, но
     тают в ладони. И на мгновенье
     вновь различаешь кружки, глазки,
     веер, радужное пятно,
     многоточия, скобки, звенья,
     колоски, волоски --

     бывший привольный узор пера,
     карту, ставшую горстью юрких
     хлопьев, летящих на склон холма.
     И, ловя их пальцами, детвора
     выбегает на улицу в пестрых куртках
     и кричит по-английски "Зима, зима!"

иосиф бродский  (1975)

ещё не известно где больше психов в психушке или снаружи

'Что ищет он в стране далекой?

Что кинул он в краю родном?'

тотем

племя сильное как река

'разорваны все линии, ведущие с небес'

'всё разрешенно, и ты свою снимаешь маску'